ЛОВУШКА ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА:

КАЛИНИНГРАДСКАЯ ОБЛАСТЬ КАК “ПЛЕННИЦА ГЕОПОЛИТИКИ”

Макарычев А.С.,

доктор исторических наук,

Профессор кафедры международных отношений и политологии

Нижегородского лингвистического университета

Калининградская область – типичный (с точки зрения своего внутреннего устройства) регион России, находящийся в нетипичной (с точки зрения своего международного окружения) ситуации.

Типичность калининградской ситуации проявляется в следующем наборе характеристик:

- отсутствие серьёзных внутренних реформ на фоне огромного количества социальных проблем;

- сильная и неестественная зависимость от экономической политики, проводимой федеральным центром. По сути, “Калининград сидит на игле эксклюзивных федеральных преференций”, особенно в области таможенных пошлин [1];

- коррумпированность регионального экономического пространства: “преференции, дотации и контрабанда – главные препятствия на пути Калининграда к европейским ценностям” [2]. В “святая святых” российских государственников – Вооружённых Силах – только в 2001 году сотрудниками военной прокуратуры было раскрыто 33 крупных преступления, материальный ущерб от которых составил 6 миллионов рублей [3]. По словам Петра Щедровицкого, “в области практически нет рентабельных бизнесов, не завязанных на сотрудничестве с таможней” [4]. Вице-губернатор Анатолий Хлопецкий сам вынужден признать, что “больше половины калининградской экономики находится в нелегальном секторе” [5].

- Недоразвитость транспортной инфраструктуры: к примеру, паром из Калининграда в Санкт-Петербург ходит лишь раз в неделю и берёт на борт 18 пассажиров [6];

- Неспособность государственных структур эффективно выполнять свои функции/ Валерий Устюгов заявил, к примеру, что паспортные службы “в состоянии обменять около 60 тысяч паспортов в год, но при таких темпах на весь обмен понадобится 5-6 лет” [7];

- слабое планирование и прогнозирование экономического и политического развития, даже в краткосрочной перспективе;

- привычка относиться к ЕС как к источнику дешёвых или бесплатных кредитов;

- в лучшем случае – несогласованность, в худшем - высокая конфликтность отношений между основными институциональными акторами (например, между региональной администрацией и Государственным таможенным комитетом). Многие разночтения буквально бросаются в глаза. Допустим, по словам заместителя председателя Комитета по международным делам Совета Федерации Валерия Устюгова, “на ЕС лежит ответственность за создание определённых условий для нормального развития жизнеобеспечения КО” [8], в то время как президент РФ считает, что “ответственность за решение проблем Калининграда несёт, конечно, исключительно Российская Федерация” [9];

- слабое развитие структур гражданского общества и малого и среднего бизнеса, без чего невозможна интеграция в сетевые структуры (профессиональные, предпринимательские, общественные) Балтийского региона. Известно, что некоторые влиятельные калининградские деловые люди считают, что отношения между бизнесом и властью носят конфликтный характер [10].

- серьёзные бизнес-проблемы: к примеру, долги “Калининградавиа” Литве, выплату которых местные СМИ посчитали делом федеральной власти [11]. Калининградская область имеет внешнюю задолженность по взятым кредитам, у “Дрезднер банка” [12], а Счётная палата РФ обнародовала информацию о банкротстве эксклава [13];

- переоценка собственной значимости в рамках балтийского проекта регионостроительства и российского федерализма. Валерий Устюгов, например, считает, что “Калининградская область может стать своеобразным институтом повышения квалификации для российской глубинки” [14]; а один из местных журналистов утверждает, будто именно губернатору В.Егорову принадлежит заслуга в том, что калининградская проблема была включена в международную повестку дня [15];

- отсутствие системного представления о внешнеполитическом PR. Создание позитивного имиджа Калининградской области пока находится в самом зачаточном состоянии, на уровне неких гипотетических “прообразов”: Давос, Лугано, Геттинген, Познань и пр.[16]

Нетипичность же ситуации, сложившейся с участием Калининградской области, состоит в том, что это – единственный регион России, “по полной программе” включённый в сложнейшую систему международно-политических отношений. Фундаментальный конфликт, определяющий собой современную динамику развития Калининградской области, состоит в противоречии между двумя базисными тенденциями, существующими в сфере мировой политики и очевидным образом проявляющимися в регионе Балтийского моря:

1) Тенденция, определяемая через категории эпохи пост-модерна и имеющая несколько “векторов”:

- де-территориализация, то есть снижение значимости территориального фактора для социально-политических и экономических процессов. Концепция “открытой географии”, в частности, основана на представлении о размывании традиционных сфер влияния в процессе нового регионостроительства, в силу чего все географические концепты становятся в значительной степени условными и конструируемыми в зависимости от политического контекста (к примеру, Калининградская область может быть названа частью и Восточной Европы, и Балтийского региона, и “Северного измерения”);

- транс-национализация, то есть растущее самоутверждение негосударственных акторов, опирающихся на мобильные (глобальные по охвату и транс-локальные по форме) ресурсы, не знающие административных ограничений: прежде всего, речь идёт о финансовом капитале и информации (включая знания и ноу-хау);

- расширение сферы распространения сетевых, горизонтальных форм кооперации (то, что называется networking). Этот новый, ещё только возникающий феномен можно условно назвать “сетевым регионализмом”, порождающим не только новые способы коммуникации, но и новые социальные технологии создания и моделирования профессиональных “сетевых сообществ”. Их примерами могут служить “эпистемологические сообщества” (частью которых становится, например, Балтийский МИОН) или сетевые антикоррупционные структуры (частью которых является, к примеру, калининградская Ассоциация правозащитных организаций) [17, 57];

- де-иерархизация политико-административных отношений, то есть снижение роли государственных институций в тех сферах, откуда они оказываются вытесненными своими более динамичными и обеспеченными ресурсами конкурентами.

2) Но этой тенденции активно противостоит другая, которую можно описать в традиционных категориях эпохи модерна:

- отведение центрального места в дискуссиях об интеграции категории суверенитета (возрождение “территориального инстинкта” государства);

- укрепление границ, выступающих в роли как административных, так и цивилизационных регуляторов, фиксирующих реальные расколы, существующие в регионе Балтийского моря);

- сохранение привлекательности взятых из арсенала нового времени геополитических концепций для объяснения современных процессов территориальной динамики.

Сказанное имеет прямое отношение к Калининградскому конфликту, который разворачивается в формате “борьбы двух суверенитетов” - России и ЕС. Обе стороны действуют по логике и в духе классических представлений эпохи модерна, ставя в центр внимания вопросы о границах, коридорах, таможни, национальных интересах и т.д.

Одна из причин такого положения дел состоит в том, что Калининградский конфликт свёл друг с другом двух субъектов мировой политики, находящихся в стадии “транзита” и, следовательно, самоутверждающихся, ищущих своё место в мировой политике и готовых к борьбе за это место. Именно отсюда – жёсткость формулировок, неуступчивость, и даже возврат к риторике времён “холодной войны”, наблюдавшийся во взаимоотношениях между РФ и ЕС начиная с весны 2002 года.

О России как о “переходном государстве” в последние годы было написано очень много; гораздо реже понятие “транзит” применяется в отношении ЕС, хотя для такой постановки вопроса есть все основания. О значительном объёме политической неопределённости в отношении реализуемой Евросоюзом модели объединения свидетельствуют, как минимум, два фактора: а) сложность, с которой проходили референдумы о присоединении к тем или иным интеграционным механизмам (в Великобритании, Норвегии, Ирландии, Швейцарии); и б) сохраняющаяся возможность превращения проектов Балтийского и Нордического регионостроительства в альтернативу ЕС.

В то же время, было бы значительным преувеличением интерпретировать позицию ЕС исключительно в категориях Realpolitik, поскольку в ней присутствует мощный институционалистский компонент. Жёсткость поведения ЕС можно понять в контексте как современных тревог Европы, так и в контексте прошлого (и чаще всего негативного) опыта взаимоотношений с российскими субнациональными акторами. Дело в том, что Калининградская область – единственный регион РФ, где ЕС имеет реальную возможность воздействовать на те внутренние структуры и процессы, которые несовместимы с европейскими нормами. Другими словами, Калининградская область невольно вбирает в себя бесчисленное множество накопившихся за целое десятилетие претензий как к региональным, так и к федеральным властям России, продемонстрировавшим устойчивую неспособность адекватно воспринимать предупреждающие сигналы, неоднократно посылавшиеся Европой.

По справедливым словам Валерия Устюгова, “Калининград – это способ давления на Россию” [18], причём отнюдь не всегда негативного для перспектив институционального развития самого Калининграда. Речь идёт о коррупции, нелегальной миграции, неэффективном административном управлении территорией, загрязнении окружающей среды и других проблемных зонах. Действительно, в большинстве других регионов РФ западноевропейские акторы, сталкиваясь с аналогичными проблемами, чаще всего уступали, поскольку не имели адекватных рычагов влияния и защиты собственных интересов. В этом смысле Калининградская область – это “территория реванша”: именно на ней ЕС намерен продемонстрировать России, как важно научиться играть по правилам, начиная от самых простых (наличие у граждан паспортов для заграничных поездок) и заканчивая институциональными (реадмиссия незаконных мигрантов, ужесточение экологических стандартов, снижение “теневого” сектора приграничного взаимодействия).

Стратегии поведения как ЕС, так и РФ в отношении Калининградского конфликта содержат в себе некоторые концептуальные парадоксы. Их анализ начнём с Европы. Британский исследователь Крис Браунинг из Копенгагенского института мирных исследований описал так называемый “internal / external security paradox” (“парадокс внутренней и внешней безопасности”), характерный для позиции ЕС. Его суть состоит в том, что Евросоюз воспринимает Калининградскую область сквозь призму безопасности (что соответствует известной концепции securitization), то есть делает всё, чтобы этот российский регион не стал источником угроз для внутренней безопасности западноевропейских стран (речь идёт и о нелегальных мигрантах, торговле людьми, коррупции и преступности, контрабанде, различных заболеваниях и пр.). Однако, укрепляя свою внутреннюю безопасность, ЕС одновременно рискует снизить уровень своей внешней безопасности, поскольку существует реальная перспектива усиления конфликтности и даже конфронтации с Россией, что потенциально чревато милитаризацией Калининградской области и новой напряжённостью на линии взаимоотношений Москвы с Балтийскими государствами.

Но ещё более противоречиво смотрится позиция России. С одной стороны, одна часть федеральной власти неоднократно – и достаточно убедительно - доказывала необходимость признания особого статуса для Калининградской области (что нашло отражение, в частности, в самой формулировке соответствующего закона об ОЭЗ). Было сказано много справедливых слов о важности учёта специфики, если не уникальности, эксклава (заместитель председателя Комитета Государственной думы по обороне Алексей Арбатов [19]; , бывший председатель Совета Федерации Владимир Шумейко, министр экономического развития и торговли Герман Греф, директор Института экономики переходного периода Егор Гайдар и другие деятели). Такой подход, основанный на геоэкономических принципах и соответствующий функционалистским представлениям о международных процессах, подразумевал невозможность либо неэффективность применения по отношению к Калининградской области унифицированных, одинаковых для всех субъектов региональной политики РФ критериев. По словам премьер-министра Михаила Касьянова, “отсутствие визового режима для жителей Калининградской области было бы идеальным вариантом” [20]. Сам министр иностранных дел И.Иванов первоначально тоже высказывался в том духе, что “должен быть специальный режим” [21] для сохранения для жителей КО свободного сообщения с остальной Россией [22]. Более того, глава МИДа был уверен, что заявления ЕС о невозможности исключений не вписываются в нормальную переговорную позицию: “Есть нестандартные ситуации, которые требуют исключений”.

С другой стороны, парадоксальным образом федеральная власть (особенно при президентстве В.Путина) начинает всячески противиться любым попыткам стран ЕС предложить (и тем более воплотить в жизнь) какие-то специальные, в чём-то нестандартные, применимые только к данному региону рецепты решения её проблем. Устами чиновников высшего ранга Москва всё чаще стала заявлять, что исключительные условия для Калининградской области неприемлемы с точки зрения слабо артикулированных государственных интересов. По словам главы делегации ЕС на переговорах по Калининграду, Россию не устраивает открытие в этом городе достаточного количества консульских служб стран Шенгенской зоны [23]. Первые лица государства стали склонны считать, вопреки своей прежней позиции, что “не может быть никаких особых прав и льгот” для Калининградской области [24]. Вот слова главы МИДа: “Нельзя создавать режим для жителей Калининграда, отличный от всех других граждан России. Этот вариант неприемлем” [25]. При этом сама Россия, не замечая противоречивости и двойственности своей позиции, предлагает странам ЕС заключить с ними отдельные, то есть сепаратные, соглашения о визовом режиме [26].

Такая позиция российских официальных лиц, ставшая преобладающей после 2000 года, объясняется, очевидно, осознанием ими того обстоятельства, что Калининградская область может получить новые, дополнительные преимущества с точки зрения интеграции в европейские структуры. “В Калининграде будет выгоднее, чем в других российских регионах, вести бизнес, ориентированный на Европу… Экономические и гуманитарные связи балтийского эксклава будут окончательно переориентированы на ЕС… А значит, калининградцы всё с большим желанием будут смотреть на своих западных соседей” [27]. Именно эта перспектива не устраивает Москву и доставляет ей дискомфорт. И именно по этой причине чиновники президентской администрации намерены “поставить под более жёсткий контроль” сотрудничество Калининградской области с балтийскими государствами [28].

Переход от концепции признания особых калининградских условий к концепции уравнивания этого эксклава с другими региональными акторами отражает внутренние дилеммы всей системы российского федерализма, его сложный путь к самоопределению. Усиление централизаторских тенденций в политике федерального центра привело к закреплению отношения к Калининградской области как к “заложнице” большой политики. В результате этого решение конкретных, локальных проблем обусловливается принятием решений другого, более широкого порядка. Многие российские политики и эксперты, в частности, заявляют, что для более интенсивной интеграции Калининградской области в региональные балтийские структуры России должны быть предложены некие стимулы (то есть, другими словами, вознаграждение или материальная компенсация в виде, например, новых программ технического содействия). Такая постановка вопроса, напоминающая банальный торг, отказывается признать одну очевидную вещь, а именно – то, что интеграция сама по себе, без каких бы то ни было внешних “пряников”, является важнейшим фактором успеха трансформации России, необходимым элементом её эволюции в сторону демократии и рыночной экономики.

Тем не менее, сложно избавиться от впечатления о том, что федеральная власть нацелена не столько на нахождение выхода из калининградского “тупика”, сколько на получение преимуществ при решении иных, геополитических по своей сути, проблем, либо далеко выходящих за рамки региональных, либо не имеющих к ним прямого касательства. Такой подход отчётливо проявляется по следующим направлениям:

- при взаимоотношениях с ЕС Россия мотивирована получением статуса государства с рыночной экономикой и возможностью безвизового обмена со странами Шенгенской группы (от лидеров СПС до “Единой России”) [29];

- в продолжающемся стремлении к противопоставлению России НАТО федеральная военная элита не скрывает своих намерений сохранять высокий уровень милитаризации эксклава;

- Россия методично пытается привлечь к участию во всём комплексе балтийских проблем Белоруссию, что нельзя интерпретировать вне широкого контекста политики РФ в странах “ближнего зарубежья”.

Вот, к примеру, цитата из резолюции Государственной думы: “в связи с ситуацией вокруг Калининградской области возникла реальная угроза территориальной целостности РФ” [30]. Таким образом, речь идёт не о проблемах людей, а о проблемах государства. Федеральные издания часто позволяют себе спекулятивные, если не провокационные рассуждения в стиле “Германия отнюдь не смирилась с потерей Восточной Пруссии”, “Евросоюз отбирает у России её западный анклав” [31], или “финны рассчитывают через калининградскую калитку подобраться к северным и северо-западным энергетическим месторождениям” [32]. Наличие этих “побочных” факторов геополитического и дипломатического порядка усложняет и тормозит решение конкретных проблем кризисных территорий, к числу которых относится и Калининградская область.

После последних губернаторских выборов в Калининградской области федеральный центр, казалось бы, достиг своей ближайшей цели: во главе региона встал человек из военной элиты, чей промосковский настрой подтверждается его отказом ставить вопрос об особых правах, не говоря уже об автономии, Калининградской области. Однако, рецентрализация власти не стала надёжным подспорьем при решении всего комплекса проблем, связанных с обеспечением интересов Калининградской области. Юрий Солодухин, глава Института системных проектов, справедливо полагает, что у Москвы нет ясного представления о том, какой должна быть федеральная политика по отношению к Калининградской области [33]. Косвенно неэффективность политики Москвы в Калининградской области признал и В.Путин, заявивший, что “уровень жизни в области ниже общероссийского в 1,4 раза… В области процветают социально опасные заболевания … и высокий уровень преступности… Всё это, как ни странно, происходит на фоне, казалось бы, постоянного внимания федерального центра” [34].

В результате комбинации названных факторов Калининградская область проигрывает информационную борьбу за свою европейскую идентичность. Доказательством этому служит тот факт, что она продолжает устойчиво ассоциироваться в общественном мнении стран ЕС с эксклюзивным источником рядом опасностей и угроз. В российских же политических кругах Калининградская область чаще воспринимается как территориальная административно-управленческая единица, но не как субнациональный регион, потенциально способный к подключению к формирующимся транс-национальным регионам. Таким образом, вопрос о том, может ли Калининградская область превратиться в органическую часть Балтийской и (или) Нордической Европы, одновременно оставаясь рядовым субъектом Российской Федерации, остаётся открытым.

ЛИТЕРАТУРА

1. http://www.csr-nw.ru/text.php?item=publications&code=310

2. Ibid.

3. http://www.ng.ru/printed/events/2002-05-30/9_board.html

4. http://www.csr-nw.ru/text.php?item=publications&code=248

5. Ibid.

6. http://www.vesti7.ru/news?id=869

7. http://www.ng.ru/printed/regions/2002-05-16/4_savenko.html

8. http://www.strana.ru/print/151054.html

9. http://www.ln.mid.ru

10. http://www.csr-nw.ru/text.php?item=publications&code=294

11. http://www.smi.ru/print/?id=83099

12. http://www.csr-nw.ru/text.php?item=news&code=1635

13. http://www.smi.ru/print/id=254215

14. http://www.strana.ru/print/151054.html

15. http://www.csr-nw.ru/text.php?item=news&code=152

16. http://www.csr-nw.ru/text.php?item=publications&code=206

17. С.Бондаренко. Возможности сетевых антикоррупционных структур в информационном обществе. Материалы международной конференции “Предупреждение коррупции: что может общество (анти-коррупционный мониторинг)”. Пушкин – Санкт-Петербург, 18-20 октября 2002 г.

18. http://www.strana.ru/print/151054.html

19. http://tema.ntv.ru/interview/16feb2001/245.html

20. http://www.smi.ru/print/?id=250044

21. Стенограмма выступления Министра иностранных дел России И.С.Иванова на пресс-конференции по итогам работы XI сессии СГБМ 5 марта 2002 г., г.Светлогорск, http://www.ln.mid.ru

22. http://www.utro.ru/news/print/2002051610135378173.shtml

23. http://www.gazeta.ru/print/2002/05/16/kaliningrads.shtml

24. http://www.politcom.ru/print.php?fname

25. http://www.strana.ru/print/148184.html

26. http://www.strana.ru/print/136436.html

27. http://www.strana.ru/print/149486.html

28. http://www.ntvru.com/russia/15feb2001/kaliningrad2_print.html

29. http://www.strana.ru/print/151487.html

30. http://www.strana.ru/print/147232.html

31. http://www.ng.ur/printed/politics/2002-05-17/1_kaliningrad.html

32. http://www.itogi.ru/Paper2002.nsf?Article/Itogi_2002_05_13_11_2219.html

33. http://www.csr-nw.ru/text.php?item=publications&code=157

34. Выступление Президента России В.В.Путина на заседании Совета Безопасности РФ 26 июля 2001 г., Москва, Кремль, http://www.ln.mid.ru