МЕТАФОРЫ РЕГИОНАЛИЗМА В
МЕЖДУНАРОДНО-ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ
Макарычев
А.С.,
Профессор
Нижегородского лингвистического университета
Регионалистика,
будучи самостоятельной и достаточно устоявшейся отраслью знания и практического
действия, породила внутренне разнообразный и весьма интересный понятийный
аппарат, состоящий из множества так называемых “кодовых слов”. Его бросающийся
в глаза плюрализм, на первый взгляд даже пугающий, хорошо иллюстрирует, тем не
менее, конструируемый характер региональных образов, продуцируемых в результате
мирополитических дискурсных практик[1].
Образность и метафоричность языка регионализма оставляют большое пространство
как для интеллектуальных дебатов, так и для выстраивания тех или иных
политических акций. Этот процесс, иногда именуемый “когнитивной картографией”
(”cognitive mapping”),
развивается в России в рамках трёх дискурсных моделей, каждая из которых
характеризуется своими смысловыми “маркерами” и “демаркаторами” (”signifiers”).
Первая модель характеризует академический дискурс
в области регионалистики. В российских научных кругах, к сожалению, часто
встречается слишком узкие, а потому – упрощённые трактовки регионализма (к
примеру, в одном издании он определяется как “политика объединения группы
государств какого-либо региона, зависимых друг от друга в политическом, военном
отношении”[2]).
Между тем понятийный аппарат регионализма
чрезвычайно плюралистичен и децентрализован. Одно из объяснений этого факта
состоит в том, что, по словам шведского исследователя Дэвида Гонта, как только
термин или концепт приобретает упорядоченные черты, разделяемые всеми
“пользователями”, он “сдаётся в архив”, поскольку дискуссии вокруг него
прекращаются. Поэтому для учёных обсуждение ими же самими изобретённых терминов
– вид “научного предпринимательства”[3].
Но есть и более содержательное объяснение.
Многие разночтения в академической сфере связаны с параллельным существованием
нескольких дисциплин, имеющих отношение к тому, что в России принято называть
регионоведением (или регионалистикой). Это:
-
area studies, что более или менее соответствует
российскому пониманию страноведения[4];
-
regional science –
термин, наиболее характерный для американской региональной эконометрики;
-
regional studies – межпредметная научная
дисциплина родом из Великобритании;
-
достаточно расплывчатый и менее обязывающий
термин regional analysis.
Кроме того, дискурсные разночтения объясняются
множественностью самого термина “регион”, который может трактоваться как
географическая “зона”, “область”, “единица”.
По отношению к региону обычно используют те или иные прилагательные
(“естественный”, “исторический”, “функциональный”)[5].
Для описания
интегративного регионализма используют такие понятия, как “мировой регион” или
“регион регионов”[6].
Всё богатство концептов регионализма можно увидеть в нескольких группах
терминов, преимущественно заимствованных из-за рубежа:
-
первая из них
связана с географическими определителями: “геоэкономика”,
“геоинформация” (“геоинформационные” процессы), “геокультура”[7],
“геосоциология”[8],
“геодемография”[9],
“геоистория” и близкое к нему понятие “time-geography” (“география времени”,
или историческая география). Некоторые авторы употребляют такие “мобильные”
понятия, как process geography (“география процессов”, или
“география как процесс”) или variable geographies (“вариативные географии”) –
оба предполагают, что регионы являются не статичными конструктами, а
эвристическими инструментами для изучения глобальных процессов[10].
Существует даже такой неологизм, как “геопоэтика”, то есть отражение в
художественном творчестве особенностей пространственного ландшафта[11].
И, наконец, следует упомянуть об экстравагантном гендерном термине “сексуальные
географии”[12];
-
другая группа связана с пространственными
категориями: “пространственность” (spatiality и spatialities),
“пространственное развитие”, “пространственная матрица”, “пространственный
порядок” (spatial order, или
как вариант - spatial ordering), “аспатиальность” как
отрицание пространственного измерения бытия, а
также ряд производных понятий, которые едва ли можно адекватно перевести
на русский язык (к примеру, глагол spatialize[13]). Как
правило, эти термины употребляются для описания процессов, разворачивающихся
вне официальных, формальных границ государств, и отражают поиск новых “единиц
анализа” в международных отношениях, не связанных столь жёстко, как ранее, с
государственными границами.
-
третья группа терминов имеет территориальную
cемантическую “привязку”: “территориальность” в арсенале пост-модернистов[14],
более конвенциональный термин “территоральная единица”. Территориальность
некоторыми регионалистами трактуется как “высшая форма пространственности”[15],
что показывает взаимную сопряжённость этих концептов;
-
четвёртая категория связана с понятием “место” (localization/glocalization, locational approach, и
пр.). Под находящимся в этом же смысловом ряду термином
translocality понимается набор различных процессов, чьи масштабы выходят за
пределы отдельных территорий (миграционные потоки, феномен диаспоры, этнические
отношения)[16].
Антонимом translocality является locatedness – то есть укоренённость чего-либо
в той или иной территории.
-
пятая категория обозначает базирование многих форм
регионализма на феномене сообщества (“коммунитаризм”, глагол communify).
Тесно примыкает к этой понятийной группе и категория “идентичность”, которая
описывает состояние “духа сообщества”. Здесь могут употребляться такие
специфические термины, как otherness, we-hood, us-hood
(обозначающие отграничение от “чужих” идентичностей и подчёркивание своей
“самости”, самобытности). К примеру, регион Северной Европы часто определяется
не по чисто географическому принципу, а как “сообщество интересов”[17],
“региональный комплекс”, или “сеть”.
-
шестая категория насыщает региональный академический
дискурс терминами, связанными с границей – либо в качестве
разделительной линии (border, bordering), либо
в качестве объединяющей зоны, своего рода “интерфейса” (frontier, boundary)[18].
Термином de-bordering, не
имеющим адекватного перевода на русский язык, описывается процесс снижения
значимости границ под воздействием процессов транснационализации.
Второй
тип регионального дискурса носит политический характер. Здесь в ходу совершенно
другая понятийная стилистика, в большей степени насыщенная символизмом и
метафоричностью, которые используются для создания региональных политических
мифов. Практический смысл употребления этих словесных конструкций носит ярко
выраженный инструментальный, мобилизационный характер: “малая Родина”,
“региональная идентичность”, “четыре мотора Европы” и пр. Иногда за этими
словами практически ничего не стоит – так, “региональная специфика” в России
является концептом, используемым в политической борьбе с федеральными центром
за дополнительные ресурсы и привилегии, а “региональные ценности” и
“региональные идеологии” - это гипотезы, своего рода фантомы, необходимые
политическим лидерам для реализации их проектов и для создания “знаков отличия”
от других (в духе таких понятий, как ”imaginary landscapes”, ”imaginary communities”).
Терминологическая
путаница часто возникает с самыми простыми понятиями. Например, в России термин
“региональная политика” имеет два разных смысла: он может описывать как
политические процессы внутри субъекта федерации, так и политику федерального
центра по отношению к тому или иному субъекту[19]. В то же
время второе понимание этого термина больше соответствует англоязычной
категории inter-governmental relations, что при переводе
на русский язык (“межправительственные отношения”) может вызвать непонимание
или недоразумение. Сами же субъекты РФ могут в англоязычной
литературе именоваться политически корректным, но не применимым для России
термином regional states[20]. В
России же термин “регион” используется, как правило, в тесной увязке с
несколькими другими терминами – “район”, “административный регион”, “субрегион”[21].
Третий тип регионального дискурса связан с медиа-пространством. Для
него характерно использование слов-образов, имеющих хождение в бытовом,
обыденном сознании. Эти слова-образы, как правило, ярки и конвертируемы на
информационном рынке (“партия власти”, “олигархи”, предвыборные “списки” и
пр.).
Конечно,
границы между тремя типами дискурса не являются строго фиксированными.
Например, характерный для академических кругов термин “идентичность”, по сути,
соответствует концепту “региональная специфика” в политическом дискурсе. Однако
смысловое насыщение этих слов всё-таки разное: если большинство учёных
полагает, что идентичностью обладать могут только индивиды, а группам она может
быть “приписана”[22], то для
политических деятелей (особенно в этнических республиках) идентичность носит
территориальный и, следовательно, групповой характер[23].
Тем не
менее, тесное взаимопроникновение различных типов дискурса действительно имеет
место. К примеру, в западной академической литературе по регионализму часто
можно встретить такие образные понятия, как “моторы”, “узловые точки”, “острова
инноваций”, “локомотивы развития”, “места встреч” и т.д. Термин “ближнее
зарубежье”, родившийся в недрах российского политического дискурса как
отражение претензий на особую роль РФ в странах бывшего СССР, получил
неожиданно “вторую жизнь” в исполнении некоторых европейских исследователей
политики ЕС по отношению к странам Восточной Европы и Балтии. Смысловой
контекст этого “второго рождения” определяется критическим восприятием
Евросоюза как “мягкой империи”.
Каждый из этих трёх типов дискурса наполняет представления о
регионализме, формируемые в различных сегментах общества, особым субъективным
смыслом. Терминологический репертуар этой “игры в термины” оставляет много
места для смысловых манипуляций. В смысловом поле регионалистики появляются
термины, подчёркивающие эволюционный, динамичный характер развития
территориальных сообществ: например, “регионы, находящиеся в стадии становления”
(”regions-in-the-making”), или “обучающиеся регионы” (”learning regions”),
то есть “собиратели и хранители знания и идей”, иными словами – модельные
площадки для взаимодействия между когнитивными и информационными акторами,
склонными к инновациям[24].
Характерно, что для таких определений, выдержанных в духе широко
распространённого в регионалистике конструктивизма, характерно преобладание
эпистемологического (когнитивного) начала над территориально-географическим.
Термин “imagined communities” подчёркивает особую роль,
которую играет раскрепощённое творческое воображение и интеллектуальная работа
в процессе регионостроительства. “Imagined communities”,
в отличие от “imaginary communities” – это, тем не менее, не
всегда фантомы. Скорее, это региональные проекты, находящиеся в стадии
формирования и созревания. Поливариантность некоторых из них отражается и на
уровне понятий – например, ”Nordicity”, ”Northerness”, ”Norden”, ”northernization” применительно к региону
Северной (Скандинавской) Европы. Каждый из этих терминов представляет своего
рода исторически конструирумый нарратив, или особый пространственный дискурс,
основанный скорее на культурном, нежели на географическом понимании
регионализма[25].
Под
воздействием этих трёх разных типов дискурса формируются различные региональные
практики, основанные на “устной истории” (remembrances),
“символическом капитале” (или “символических очертаниях” - ”symbolic shape”) и
“пространственном сознании” (”spatial consciousness”).
Локальность и региональность как феномены всегда есть результат сознательного
действия – материального, социального и интеллектуального[26].
Акторы, занимающиеся этим действием, могут быть названы “регионализаторами” (regionalizers)[27].
В результате
происходит своего рода “эстетическое наполнение образов”[28]
региональной политики. Не случайно в академической литературе по отношению к
регионам часто употребляются такие нестрогие в научном отношении и
аллегорические понятия, как “мотор”, “узловая точка”, “остров инноваций”,
“локомотив развития”, “место встречи”[29]. В итоге
расширяется пространство для смыслового манипулирования текстами, содержащими
дискурсные метафоры регионализма.
[1] Gordon MacLeod, Martin Jones. Renewing the geography of regions // Society and Space. Vol. 19, N 6, December 2001. Pp. 669-695.
[2] История международных отношений. Учебное пособие, том 2. Под общей редакцией О.А.Колобова. Нижний Новгород: ННГУ, 2001. Стр. 576.
[3] Комментарии Дэвида Гонта на семинаре в Университетском колледже Южного Стокгольма, 4 марта 2002 г.
[4] Anthony Payne. The New Economy of Area Studies // Millenium. Journal of International Studies. Vol. 27, N 2, 1998.
[5] Paul Claval. The Region as a Geographical, Economic and Cultural Complex // International Politics. Vol. 38, N 2, June 2001. Pp. 163-166.
[6] Regional Science: Retrospect and Prospect. An Interview with Walter Isard // International Social Science Journal. N 112, May 1987. P. 158.
[7] Дмитрий Замятин. Геокультура: образ и его интерпретация, http://www.politstudies.ru/universum/esse/7zmt.htm
[8] John Agnew. Mapping Political Power Beyond State Boundaries: Territory, Identity, and Movement in World Politics // Millenium. Journal of International Studies. Vol. 28, N 3, 1999. P. 508.
[9] George Demko, Grigory Ioffe, Zhanna Zayonchkovskaya. Population Under Duress: the Geodemography of Post-Soviet Russia. Boulder, Co: Westview Press, 1999
[10] Arjun Appadurai. Globalization and the Research Imagination // International Social Science Journal, N 160, June 1999. P. 232.
[11] Geopoetics: Space, Place and Landscape // Critical Inquiry. Vol. 26, N 2, winter 2000. Pp. 173-174.
[12] Sexual Geographies // New Formations. A Journal of Culture, Theory, Politics. N 37, Spring 1999.
[13] Gillian Rose. Spatialities of community, power and change: the imagined geographies of community projects // Cultural Studies. Vol. 11, N 1, January 1997. P.1.
[14] Виктор Кобяков. Категория территориальности в постмодернистской парадигме международных отношений, http://www.rami.ru/publications/2001-01-01/work6.html
[15] Pirjo Jurkarainen. Norden is Dead – Long Life the Eastwards Faced Euro-North // Cooperation and Conflict. Nordic Journal of International Studies. Vol. 34, N 4, December 1999. P. 357.
[16] Peter Mandaville. Territory and Translocality: Discrepant Idioms of Political Identity // Millenium. Journal of International Studies. Vol. 28, N 3, 1999. Pp. 653-654.
[17] Pernilla Rieker. The Europeanisation of Norway’s Security Identity. NUPI Working Paper 619, December 2001. P. 10.
[18] Pertti Joenniemi. The Karelian Question. On the Transformation of a Border Dispute // Cooperation and Conflict. Nordic Journal of International Studies. Vol.33, N 2, June 1998. P.198.
[19] Antoni Kuklinski. Regional Policies: Experiences and Proposals // International Social Science Journal, N 112, May 1987. P. 175.
[20] David Cameron. The Structure of Inter-governmental Relations // International Social Science Journal, N 167, March 2001.
[21] Регионы и регионализм в странах Запада и России. Москва: Институт всеобщей истории РАН, 2001. Стр. 170.
[22] Виктор Малахов. Символическое производство этничности и конфликт, http://pubs.carnegie.ru/books/2001/07am1/06vm.asp
[23] Sergei V.Sokolovski. Structures of Russian Political Discourse on Nationality Problem: Anthropological Perspective. Washington: Woodrow Wilson Center for International Scholars, OP # 272.
[24] Bjorn T.Asheim. Learning regions as development coalitions // Concepts and Transformations. Vol. 6, N 1, 2001.
[25] Pertti Joenniemi, Marko Lehti. On the encounter between Nordic and the northern: torn apart but meeting again? COPRI Working Papers Series, 2001, at www.copri.dk
[26] Arjun Appadurai. Globalization and the Research Imagination // International Social Science Journal, N 160, June 1999. P. 231.
[27] Hiski Haukkala. Two Reluctant Regionalizers? The European Union and Russia in Europe’s North. The Finnish Institute of International Affairs. UPI Working Paper 32 (2001).
[28] Roland Bleiker. The Aesthetic Turn in International Political Theory // Millenium. Journal of International Studies. Vol. 30, n 3, 2001. P. 521.
[29] Pirjo Jukarainen. Norden is Dead – Long Life the Eastwards Faced Euro-North // Cooperation and Conflict. Nordic Journal of International Studies. Vol. 34, N 4, December 1999. P. 376.