Проблемы безопасности в интерпретации антиглобалистов

ГЛОБАЛЬНЫЕ ВЫЗОВЫ, ЛОКАЛЬНЫЕ ОТВЕТЫ.

НОВЫЕ ПАРАМЕТРЫ СУБНАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В РЕГИОНАХ ПРИВОЛЖСКОГО ФЕДЕРАЛЬНОГО ОКРУГА

Макарычев А.С.,

доктор исторических наук,

приглашённый исследователь Копенгагенского института изучения мира (COPRI, Дания)

Введение

Анализ проблем безопасности на субнациональном уровне пока ещё не относится к широко распространённым подходам в российской регионалистике. То, что регион является субъектом широкой гаммы социально-политических отношений, ни у кого не вызывает сомнений[1]. Однако это положение редко экстраполируется на сферу безопасности. Зачастую регионализм и безопасность рассматриваются отдельно друг от друга, как автономные, если не противопоставляемые друг другу феномены. С нашей точки зрения, пришло время, когда эти два концепта необходимо анализировать в едином русле, с точки зрения их взаимной связи и дополняемости.

Задача настоящей статьи состоит в попытке встроить вопросы безопасности, обострившиеся в “пост-сентябрьском мире”, в проблемное поле современного российского федерализма. При этом мы исходим из представлений как о нарастающей публичности самого дискурса о безопасности в условиях демократического транзита, так и о расслоении системы связей в области безопасности на несколько уровней (муниципальный, региональный, национальный, транснациональный и наднациональный). Эти обстоятельства в перспективе смогут существенно скорректировать и трансформировать государствоцентричную модель обеспечения безопасности, имеющую глубокие корни в России.

“Глокализация” безопасности в США: опыт 11 сентября

На первый взгляд, может создаться впечатление, что глобализация, ведущая к доминированию в международной “повестке дня” вопросов планетарного масштаба, одновременно предполагает понижение значимости субнациональных акторов. В свете событий 11 сентября некоторые учёные высказывают предположение о том, что локальные ответы на транс-национальные угрозы в будущем станут всё менее и менее эффективными[2].

Однако эта точка зрения представляется достаточно спорной. Регионализм не только не отходит на второй план, но его ресурсы оказываются востребованными всякий раз, когда обостряются проблемы широкого внешнего охвата, связанные с безопасностью, межгосударственными конфликтами и аналогичными рисковыми феноменами.

Трагические события 11 сентября 2001 года не только подтвердили непростую взаимосвязь между факторами безопасности глобального и локального порядков, но и открыли новые “краски” взаимоотношений между ними, особенно в федерациях. С большой отчётливостью роль субнациональных “акторов безопасности” была продемонстрирована в США. Конценция “внутренней безопасности” (homeland security), вошедшая в широкое употребление в США после 11 сентября, предполагает большую, чем раньше, роль и ответственность штатов в защите страны от новых угроз. Однако проблема состоит в том, что в США, как оказалось, нет надёжного и эффективного механизма координации действий между органами власти различных уровней (от муниципального до федерального) при решении проблем безопасности. Известно, например, что созданное по горячим следам Управление внутренней безопасности (Office of Homeland Security) может только давать рекомендации губернаторорм относительно того, какие конкретно меры им следовало бы предпринять в случае повторения угрозы терроризма. Однако власти штатов имеют право как последовать советам из Вашингтона, так и решать многие вопросы самостоятельно.

В результате многие специалисты прямо заявляют о неэффективности американской системы федеративных отношений в сфере безопасности[3]. Острота этой проблемы напрямую связана с тем, что субнациональные регионы волей-неволей оказываются звеньями, встроенными в глобальные процессы, определяющие состояние и параметры как внутренней, так и транснациональной безопасности. Регионы могут быть как мощными резервами в деле отражения глобальных вызовов, так и существенными препятствиями для реализации глобальных планов государства. В обоих случаях регионы не только не “растворяются” в глобальном мире, но и всё настойчивее ищут свои “ниши” в нём[4]. Грань между внутренними и внешними детерминантами безопасности становится более аморфной и размытой, чем раньше.

В то же время региональные “сообщества безопасности” во многих странах становятся всё более внутренне дифференцированным и состоящими из большого числа субъектов. Эта многоакторность, с одной стороны, привносит в сферу безопасности новые ресурсы. С другой стороны, она обозначает и противоречия, которые ещё только предстоит концетуализировать.

Новые параметры субнациональной безопасности: пример Приволжского федерального округа

События 11 сентября оказали влияние, по крайней мере, на две важнейшие сферы субнациональной политики в рамках ПФО, напрямую связанные с проблемами безопасности. Речь идёт о межэтнических отношениях и реализации программы химического разоружения. Если первая сфера носит ярко выраженный гуманитарный характер, то вторая в большей степени связана с технологическими процессами.

Проблема межэтнических коммуникаций

Известно, что в ПФО живёт около 40% мусульман всей России. Именно это обстоятельство определило наличие у С.Кириенко собственного взгляда на ”эффект 11 сентября”, сформулированного на основе следующего набора представлений:

- Глобализация обострила проблему межэтнических отношений, поскольку нанесла ”страшный удар традиционному исламу”, в результате чего ”новая исламская элита претендует на слом нынешней мировой модели и на подобающую роль в той, что призвана её заменить"[5];

- Однако концепция С.Хантингтона, по мнению С.Кириенко, была использована в своих целях радикальными экстремистами, предложившими её собственное ”прочтение”. Концептуально конфликт цивилизаций следует рассматривать как противостояние различных фундаментальных норм, но не конкретных конфессиональных сообществ. По словам С.Кириенко, ”то, что якобы идёт война между мусульманами и христианами – очень опасный стереотип. Ставить знак равенства между исламом и исламимом - это всё равно что проводить параллель между фашизмом и европейской цивилизацией”[6]. В другом месте он однозначно заявляет о том, что ”ислам не является религией, выращивающей терроризм”[7];

- другая проблема, обнажившаяся после 11 сентября – это ”конфликт между сетевыми структурами исламского терроризма и системой государственных иерархий”. Радикальный ислам – это ”сетевая система”, поскольку ”уничтожение одной группы не приводит к уничтожению целого”.

- для России ”нет ничего важнее, чем начать диалог между исламом и христианской культурой… Это стратегическая задача для мира и миссия для нашей страны”. “Рецепт Кириенко” состоит в “поддержании традиционного ислама, чтобы тот не превратился в радикальный”.

- для ПФО многоконфессиональный состав населения – не проблема, а богатство, некий ресурс, ”которому завидует Запад”. Если на Западе по отношению к мусульманам говорят ”они” и воспринимают их как людей, ”по отношению к которым возможны какие-то особые решения, не такие, как по отношению к себе”, то в России ислам – составная часть общества[8]. ”Православие и традиционный российский ислам гораздо ближе друг другу, чем католичество и так называемый мировой ислам”, - полагает С.Кириенко.

Однако сказанное не означает отсутствия серьёзных проблем в сфере безопасности на уровне ПФО. Окружным властям ещё только предстоит выработать целостное видение модели межэтнических отношений в ПФО. И здесь намечается ряд “болевых точек”.

Во-первых, по словам Владимира Зорина, бывшего заместителя полномочного представителя президента в ПФО по межнациональным и межконфессиональным отношениям, “сегодня государство проводит новую этнокультурную политику”[9]. С.Кириенко же упоминает о возникновении заказа государства на “новую конфессиональную политику” (предполагающую формирование единого российского исламского образования, медиа-поддержку мусульманских сообществ, подготовку светских специалистов, способных на равных вести диалог с верующими, и т.д.)[10]. Идёт ли речь об одном и том же проекте, или о двух разных вещах, не ясно.

Во-вторых, по словам секретаря Совета безопасности Владимира Рушайло, Поволжье находится под пристальным вниманием зарубежных экстремистов, которые пытаются дестабилизировать ситуацию в этом стратегически важном регионе России[11]. По признанию В.Зорина, в мусульманской среде регионов ПФО появился ваххабизм[12]. Главный федеральный инспектор по Пензенской области подтвердил, что ”у нас эта проблема имеет место”[13]. Известно, например, что заместитель муфтия Пензенской области заявил о своих симпатиях идеям Мухаммеда ибн Абдуль-Ваххаба[14]. Параллельно есть признаки того, что в Пензе существует потенциал для криминализации мусульманских общин, что чревато нестабильностью и “теневизацией” религиозных отношений[15]. Кроме того, сам С.Кириенко прекрасно понимает, что в ПФО растёт иммиграция мусульман из бывших южных республик СССР[16]. Эти факты ставят под сомнение благодушную оценку ПФО как территории, свободной от экстремизма и радикализма.

В-третьих, есть некоторые разночтения по поводу оценки мусульманского духовенства, прошедшего подготовку за границей. Пресса подавала тревожные сигналы о том, что “пензенские мусульмане расколоты” на “традиционалистов” и “мусульман-детей”, которые привносят с собой в мечети некоторые новые обряды[17]. В.Зорин считает, что из-за этого российские мусульмане попадают под влияние “нетрадиционного для России ислама”[18], в то время как С.Кириенко более благосклонно относится к возвращению в Россию людей с мусульманским образованием, которые, по его расчётам, способны заменить гораздо хуже образованную старую исламскую элиту[19].

В-четвёртых, по словам С.Кириенко, в ПФО “идёт принятие мусульманства русскоязычным населением… Подчас принятие ислама – способ попадания в деловые круги, торговые связи”. Однако поскольку из-за этого “создаётся среда для политизации религиозной жизни страны, это становится делом государства”. Как государство может реагировать на эту тенденцию – пока этот вопрос опять-таки открыт.

В-пятых, С.Кириенко говорит о необходимости ”создавать иную, сетевую систему безопасности”[20]. Что конкретно понимается под этим, пока до конца не ясно. Возможно, ключ к ”расшифровке” этой фразы лежит в другой идее С.Кириенко – а именно, о том, что ”традиционный ислам, а не христианство, может дать главный идеологический ответ радикальному исламу”. В любом случае необходима большая определённость того, как категория безопасности видится в рамках федерального округа и его компонентов.

В-шестых, конечно, можно, как это делает С.Кириенко, полагать, что конфликт между Москвой и Казанью идёт исключительно в сферах экономики и политики, однако не видеть определённого культурно-исторического и этнического подтекстов здесь было бы тоже неправильно. Радикализация ислама даёт дополнительные аргументы “команде М.Шаймиева”, которая на протяжении последних десяти лет строила диалог с Москвой на основе самопозиционирования в качестве некоего “заслона” экстремистам.

Программа химического разоружения

Террористические акты 11 сентября, без сомнения, актуализировали проблему ликвидации наиболее смертоносных видов вооружений. Специфика ПФО состоит в том, что на его территории находится примерно две трети запасов химического оружия России – в г.Камбарка и п.Кизнер Удмуртии (15,9% и 14,2%), п.Горный Саратовской области (2,9%), п.Марадыковский Кировской области (17,4%), п.Леонидовка Пензенской области (17,2%).

По словам С.Кириенко, назначенного председателем государственной комиссии по химическому разоружению, “химическое и биологическое оружие сложнее всего контролировать и легче всего использовать”[21]. “До тех пор, пока химическое оружие в мире есть, всегда будет угроза того, что кто-то до него доберётся. Значит, есть только единственный способ эту угрозу снять совсем – это химическое оружие уничтожить полностью”[22].

Необходимость учёта региональных факторов при анализе процессов химического разоружения объясняется следующими обстоятельствами.

Во-первых, в 1990е годы региональные структуры власти в значительной степени адаптировались к участию в решении проблем, связанных с безопасностью. Необходимость создания субнациональных институций безопасности было напрямую связано с неспособностью федерального правительства обеспечить свои функции и обязательства (к примеру, Министерство обороны не смогло расплатиться с удмуртским институтом “Прикампроект” за уже произведённые работы по технико-экономическому обоснованию строительства объектов разоружения). В свете сказанного выглядит вполне логично, что при правительстве Удмуртии функционирует Комитет по конвенциональным проблемам химического оружия, который вносит свой вклад в создание социально-инженерной инфраструктуры, необходимой для реализации международных договорённостей РФ[23]. Кроме всего прочего, создание объектов по уничтожению оружия – это дополнительные рабочие места, в которых заинтересованы местные власти[24]. Именно на региональном уровне выполняются функции санитарного контроля, производится подготовка технической документации и пр.

Во-вторых, регионы обладают необходимыми навыками и экспертными ресурсами для решения технологических и экологических вопросов ликвидации химического оружия и пр. К примеру, разработка соответствующей программы в Саратовской области в первой половине 1990х годов велась силами местных научно-исследовательских институтов при непосредственном участии Госкомэкологии области[25].

В-третьих, местные органы власти часто перехватывали инициативу у федерального центра и по сути подталкивали его к более активным и осознанным действиям. К примеру, инициатором строительства опытной установки уничтожения люизита была администрация Саратовской области[26]. Саратовский губернатор Д.Аяцков неоднократно обращался в правительство РФ с просьбами о выделении средств для завершения строительства пускового комплекса объекта в посёлке Горный[27].

В-четвёртых, местные органы власти вынуждены заниматься лоббированием своих интересов, осуществляя при этом постоянный прессинг на федеральные власти. К примеру, городской Совет г. Камбарки (Удмуртия) принял решение о недопустимости уничтожения химического оружия в этом городе[28]. После того, как выяснилась невозможность осуществления заявленной позиции, депутаты этого горсовета стали требовать решения проблемы в комплексе, настаивая на выплате ряда компенсаций для работников, которые будут задействованы в практической ликвидации химического оружия (включая медицинское обслуживание, льготное обеспечение и пр.)[29].

В-пятых, именно с участием региональных политических и общественных структур возникают основные линии конфликтов, относящихся к сфере безопасности:

- Общественные организации – органы власти. У региональной общественности существует не только серьёзная озабоченность экологическими последствиями химического разоружения, но и собственные подходы к этой проблеме. К примеру, известна практика проведения межрегиональных конференций по химическому разоружению[30]. В регионах ПФО действуют местные отделения общественной организации “Союз за химическую безопасность”. Конфликтный потенциал взаимоотношений между общественными и государственными организациями во многом связан с тем, что военные ведомства, не привыкшие работать в публичном поле, не могут или не хотят предоставлять “третьему сектору” запрашиваемую информацию, касающуюся реализации соответствующих программ[31]. В результате в Кировской области, например, есть планы проведения референдума о недопустимости осуществления химического разоружения на территории этого региона[32]. В ряде других субъектов федерации активизировались радикальные организации (“Хранители радуги”[33], Антиядерное общество Татарстана), которые выступают не только с экологических, но и с левацких позиций, требуя провести национализацию сырьевых кампаний, ТЭК и финансовой системы страны, прекратить рыночные реформы и полностью запретить деятельность в России транснациональных корпораций[34].

- Региональные и городские власти – федеральные власти. Федеральные ведомства всё чаше сталкиваются с ситуацией, когда традиционно “простые” решения больше не работают, и требуются консультации с региональными властями. Те, в свою очередь, не полностью доверяют федеральным военным ведомствам, видя в них “химическое лобби”[35].

- Регионы - регионы. Реализация программы химического разоружения начинает провоцировать межрегиональные трения. К примеру, председатель Комитета по чрезвычайным ситуациям Удмуртии Т.Габричидзе активно выступает за вывоз химического оружия с территории этой республики для его утилизации в другом регионе, аргументируя это безопасностью самого процесса транспортировки[36]. В то же время Пермская и Самарская области, а также Татарстан и Башкортостан высказались категорически против перевозки по своим территориям грузов с химическим оружием[37], настаивая на том, что это резко усиливает вероятность диверсий и нештатных ситуаций. Дело дошло до высказываний о том, что “другие регионы за уничтожение своих ракет нам платить должны”[38].

В-шестых, С.Кириенко видит опасность политизации “химической проблематики”, активизирующейся “с приближением очередных выборов в местные органы власти. Химиофобия нещадно эксплуатируется практически всеми кандидатами на выборные должности”[39].

***

Та конфигурация, которую в итоге принимают отношения в сфере безопасности, становится результатом сложного переговорного процесса между заинтересованными участниками. Этот переговорный процесс идёт как на различных уровнях:

- Экспертном (специалисты не прекращают дискуссии между собой о преимуществах и недостатках той или иной технологии уничтожения оружия);

- политическом (к примеру, правительство РФ создало межведомственную комиссию по химическому разоружению с участием представителей всех заинтересованных региональных администраций);

- общественном (существуют “сетевые”, горизонтальные отношения между негосударственными организациями, имеющими свою позицию по этому вопросу) .

Заключение

Глобализация каждый раз “спотыкается” о нерешённые проблемы, существующие на региональном уровне. Государство, как видим, уже не обладает монополией в сфере безопасности и в большей степени, чем раньше, зависит от позиции субнациональных акторов. Сказанное выше наглядно иллюстрирует, насколько широк спектр акторов безопасности внутри округа-региона и насколько разнятся их интересы: помимо традиционных государственных инстанций, это международные и неправительственные организации, руководители предприятий, а также средства массовой информации.

В нашей стране мы можем увидеть практически те же процессы, которые в настоящее время характерны для многих зарубежных государств:

- происходит перемещение (displacement) политических процессов с государственного уровня на суб- и надгосударственный;

- создаются новые источники влияния в сферах, которые традиционно находились под эксклюзивным контролем государственного аппарата;

- имееет место “диффузия” власти внутри политического пространства и, таким образом, сокращаются возможности государства при решении вопросов, связанных с безопасностью;

- появляются новые, нетрадиционные акторы безопасности (от отдельных людей до институций);

- изменяется внешняя среда принятия решений в области безопасности, которая вынуждена соприкасаться с информационными “волнами”, пресс-конференциями, акциями протеста, митингами и демонстрациями и другими формами защиты интересов граждан и их групп.

В результате происходит формирование нового публичного пространства безопасности, которое структурно представлено на нескольких “этажах” – от муниципального до транс-национального[40]. У этого пространства формируется вполне определённый социальный контекст, связанный с проникновением в него и утверждением в нём целой группы социальных акторов, у каждого из которых есть свои интересы в области безопасности.

[1] См., например: А.Г.Чернышов. Регион как субъект политики. Издательство Саратовского университета, 1999.

[2] В частности, эту позицию озвучил профессор Зигмунд Бауман на семинаре в Датском институте международных отношений (г.Копенгаген) 8 мая 2002 г.

[3] Lykke Friis. Homeland Insecurity? DUPI News, N 3, May 2002. P.2.

[4] Menno Vellinga. The Global-Local Nexus in World Development: Some Comments // Scandinavian Journal of Development Alternatives and Area Studies. Vol. 19, N 4, December 2000. Pp. 31-42.

[5] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3466

[6] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3366

[7] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3506

[8] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3896

[9] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?print=1&id=2269

[10] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?id=3580

[12] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?print=1&id=2269

[13] http://okrug.metod.ru/books/islam/publ/p2/getindex

[14] http://okrug.metod.ru/books/islam/publ/lttr/getindex

[15] http://www.nizhny.ru/?HCID=report&folder=36&article=28335

[17] http://okrug.metod.ru/books/islam/publ/p1/getindex

[18] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?print=1&id=2269

[19] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3466

[20] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3366

[21] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3058

[22] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3062

[23] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/64.htm

[24] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3148

[25] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/89.htm

[26] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/18.htm

[27] http://www.sarvest.ru/show_article.phtml?id=506&psid=21&Dat=200010004

[28] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/93.htm

[29] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/44. htm

[30] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/96. htm

[31] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/45.htm

[35] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/95.htm

[36] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/68.htm

[37] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/63.htm

[38] http://www2.metod.ru/uho/isupport/CMI/88.htm

[39] http://www.pfo.ru/main/news.phtml?=id=3057

[40] Zsuzsa Hegedus. The Challenging of the Peace Movement: Civilian Security and Civilian Emancipation // Alternatives XII (1987). P.204.